Воспоминания Евы Мюллер (Евы Бальцер)

Ева Мюллер (Эва Бальцер)
09/06/2009 г.

Начиная полной средней школой в Иваново, СССР (1936-1946 гг.) и кончая учёбой на экономическом факультете Лейпцигского
университета (1947.1951 гг.).

Отрывки из статьи, опубликованной в 2006 году в Лейпциге (перевод с немецкого языка)

Предистория

Я родилась в июне 1928 года в Брлине будучи первой дочерью д-р Гертруды Бобек и д-ра Феликса Бобек, а в феврале 1930 года последовала сестра Анна. Наши родители имели университетское образование, закончившееся докторской степенью – мать в области географии, отец в области физики. С 1932 до 1935 года они вели подпольную антифашистскую работу.

В марте 1935 года наша мать с моей сестрой и со мной эмигрировала в Советский Союз. Отец должен был последовать за нами, но был арестован и в январе 1938 года за подготовку к государственной измене, как значилось в приговоре, казнён. Знакомые и родственники наших родителей не должны были знать, что мы эмигрируем в Советский Союз. До самого отъезда мы, в том числе и я, говорили всем, что уезжаем в Будапешт. Лишь у границы СССР моя сестра и я узнали, куда мы едем. Чтобы сохранить тайну нашего пребывания в Москве, мать изменила нашу фамилию: теперь наша фамилия была Бальцер, она осталась за нами до возвращения в Германию.

Мать вернулась в мае 1945 года, мы осенью 1946 года. Я хотела ещё окончить 10-ый класс и сдать экзамены на аттестат зрелости. От Шутцбундовского детдома в Москве в Интернациональный детский дом в Иваново. Наша мать хотела вновь работать. Ей предложили работать переводчицей в одном интернациональном институте в Москве. Нас она хотела отдать в детдом, чтобы полностью посвятить себя новому заданию.
Наши родители — как коммунисты того времени — считали, что воспитание детей в коллективе ровесников лучше семейного воспитания. В очень известном тогда детдоме в Иваново, где воспитывались дети из разных стран мира, было в начале 1936 года только одно свободное место. Моя сестра поехала туда, так как она была более бойкая и казалось, что ей будет легче оторваться от матери. Меня поместили в Московский детдом австрийской организации Шутцбунд, где говорили по-немецки и куда моя мама могла приходить почти каждый день. Из этого времени я почти ничего не помню, только то, как один мальчик, который сидел со мной за одним столом всегда критиковал меня, хотел меня воспитывать. Но это меня обижало и усиливало мой комплекс неполноценности. Я бежала в свою комнату и долго плакала, хотела уйти от этого мальчика.
К счастью, в Иваново освободилось одно место, и 31-ого августа 1936 года я приехала туда. В этом Интернациональном детдоме говорили на русском языке, которым я до тех пор не владела. Я была радостно удивлена: никто меня не дразнил, и я сразу могла с другими детьми бежать по коридорам и кричать. Никому не мешал мой плохой русский язык. Я была своя среди них, они мне нравились. Наша мама могла приезжать к нам только один раз в месяц на один день, обычно в конце месяца, 30-ого или 31-ого, тогда это был всегда выходной день.
Этот день мне особенно нравился. Но мама должна была ночью восемь часов поездом ехать от Москвы до Иваново и в следующую ночь восемь часов обратно. Когда я 1-ого сентября 1936 года стала ходить в школу, в Советском Союзе месяцы делились не на недели, а на шестидневки: 1ый день месяца был «первый день», потом «второй день» и т.д., «шестой день» был выходной. Если месяц имел 31 день, тогда последняя неделя имела шесть рабочих дней, а 31-ого был выходной день. В феврале одна неделя имела 4 или 5 рабочих дней, 28-ого или 29-ого был выходной день. Это деление имело то преимущество, что мы всгда знали, какая дата приходится на какой день шестидневки. Мой день рождения — 26 июня — был всегда «второй день». Выходные дни были всегда 6, 12, 18, 24, 30 или 31 числа месяца.
Интернациональная солидарность в СССР и Интернациональный детдом в Иваново.
За пребывание детей в детдоме ни их родители, даже если они жили в СССР, ни другие родственники не должны были платить, хотя забота о детях, включая дополнительные занятия по родному языку, жильё и питание, которые были гораздо лучше, чем в других детдомах, стоили дорого. За наш детдом отвечал МОПР (Международная организация помощи борцам революции). Точные данные о финансировании нашего детдома мне не известны, я только знаю, что наша мама, у которой мы были каждый год три летних месяца: в 1937-ом, 1938-ом и 1940-ом, весь год должна была копить деньги, чтобы обеспечить наше пребывание у неё в Москве. Мы любили есть колбасу салями, которая дорого стоила (28 рублей за килограмм). На базаре мама покупала для нас овощи, которые мы любили есть в большом количестве. Обычно раз в неделю мы ходили в Парк им. Горького на целый день. Учитывая  заработок мамы, это было тоже дорого.
До войны на праздники мы всегда получали подарки от рабочих ивановских текстильных и швейных предприятий: красивые материалы для платьев, которые мы сами или другие шили для нас, а также готовую одежду. Нам говорили, что эти вещи и деньги жертвовали рабочие этих предприятий. Это производило на меня сильное впечатление и радовало меня.
Мне было ясно, что нас так хорошо обеспечивали и что мы получали так много подарков из-за того, что наши родители за границей боролись против капитализма и фашизма. О многих национальностях в детском доме и о дружбе между детьми независимо от национальности. В Интернациональном детском доме в городе Иваново жили в моё время дети 30 национальностей. Их родители активно участвовали в антифашистском сопротивлении и подвергались репрессиям. Больше всего в доме было детей китайских, немецких и болгарских родителей.
Мы говорили друг с другом по-русски, некоторые из нас владели русским языком в совершенстве, другие говорили на нём с акцентом и с ошибками. Многие дети вообще не знали своего родного языка или разучились говорить на нём. Так было и с моей сестрой, которая была на два года моложе меня. Я не забыла немецкого языка, но по-русски говорила намного лучше, чем по-немецки. Я говорила без акцента, за исключением русского «р». У немецких детей в детском доме два раза в неделю были занятия по немецкому языку.  преподавали нам язык немецкие эмигранты. У китайцев и детей других национальностей тоже были занятия по родному языку.
Но в школе и везде мы говорили по-русски, так что русский язык стал в то время нашим родным языком. Когда дети живут вместе, вместе ходят в школу, вместе проводят свободное время, различия между национальностями уменьшаются. Дети дружат, влюбляются, национальность не имеет никакого влияния на эти отношения, независимо от того, дружба ли это, любовь, отвращение или ненависть. Я, например, была влюблена в болгарина (Чавдар), который очень хорошо играл на рояле, а затем в китайца (Павлик), который был очень умным. Я дружила с румынкой (Мая Ангелеску), а позже с китаянкой (Роза Пролетариева). В школе я сидела рядом с китаянкой (Аня Джуан), которая была лучшей ученицей класса. Мы хорошо понимали друг друга. С обеими китаянками я переписываюсь и сегодня. Обе живут в Китае.
Так называемые враги Советского Союза: «Вредители», их осуждение и ликвидация.
В детском доме мы жили непринуждённо. По воскресеньям нам разрешали в отсутствие взрослых ставить написанные нами пьесы. В нашем распоряжении был зрительный зал, где нам также регулярно показывали фильмы. Я тоже писала пьесы, которые потом ставились.
Насколько я помню, по теме «вредители», которая казалась мне очень интересной и полной приключений. Я мечтала встретить такого «вредителя» и разоблачить его. Чувство, что везде сидят враги СССР, которые хотят принести стране вред, было очевидно вызвано процессами против действительных и мнимых врагов Советского Союза. Я тогда считала эти процессы важными и необходимыми.
После заключения пакта о ненападении с Германией, незадолго до начала второй мировой войны в сентябре 1939 года они прекратились. Мир казался мне гораздо более мирным, но он лишился романтики. Сегодня я думаю, что это было к счастью, а то было бы убито ещё больше политических деятелей и военных кадров, в которых так нуждалась страна.
Намного позже я узнала, что и моя мать Гертруда Бобек (тогда Бальцер) была в 1938 исключена на полгода из Коммунистической партии Германии. В июне 1938 года исключение было превращено в строгий выговор, по причине «связи с классовым врагом и недостаточной бдительности». Этот «классовый враг» был близким другом моей матери Альвин Дитц. Он был арестован за вредительство», которое – по словам матери — состояло в том, что он не сообщил в секцию, что один из его товарищей плохо отозвался о госбезопасности. Мама об этом знала, за что и была осуждена.
Фашистское нападнение на СССР и Великая Отечественная война
Когда мы утром 22-ого июня 1941 года услышали по радио, что фашистская армия напала на Советский Союз без объявления войны и широким фронтом перешла западную границу страны, мы были в ужасе: ведь существовал пакт о ненападении! Ошеломление и страх охватили нас. Но успокаивающе подействовала на нас речь Молотова в это утро.
Я ещё помню: мы стояли в нижнем вестибюле перед громкоговорителем, и Молотов говорил спокойным, но уверенным, ясным и громким голосом: мы отобьем немецкую армию, наше дело правое, мы победим (так, приблизительно, я помню его речь). За ним через некоторое время говорил Сталин. Я была поражена и озадачена. Он говорил намного тише Молотова, но несмотря на это понятно. Из его голоса мне слышался страх и неуверенность, может быть, из-за его сильного акцента, которого я не ожидала.
Тогда я вспомнила, что он грузин, а не русский и в детстве определённо говорил по-грузински. Сама я говорила по-русски без акцента, как и большинство ребят, если они в раннем возрасте (я в восемь лет) перешли на русский язык. Я заметила, что у некоторых воспитанников, как, например, у Жозефа Лонго, сына Луиса Лонго, которые в 12 –14 лет начали говорить по-русски, слышался сильный акцент.
Советский Союз, его правительство и население не рассчитывали на то, что несмотря на пакт о ненападении гитлеровская армия нападёт на страну. Фашистская армия быстро продвигалась и окружила Ленинград. Блокада длилась 900 дней, около 600 тысяч ленинградцев погибло от голода.
Не забуду, как одна девочка 10-12 лет приехала из Ленинграда в детдом в начале 1944 года. Она была – лишь кости и кожа, таких людей я всю жизнь: ни до, ни после этого не видела. Под строгим медицинским надзором она получала свою еду, а то она стала бы быстро всё есть, чтобы наесться, что плохо бы кончилось. А так она стала шаг за шагом полнеть, и я была ужасно поражена, увидев её после короткого времени в нормальной форме. От совершенно изголодавшейся девочки уже ничего не осталось.
Недостаток продовольственных товаров и обеспечение детского дома
Фашистская армия быстро оккупировала западную часть СССР, тем самым и плодородную Украину. Так как мы оттуда получали много продуктов питания: хлеб, овощи, фрукты и т.д., то вскоре этих продуктов стало не хватать.
Ещё до войны каждый класс в детском доме должен был обрабатывать один из участков на территории детдома. Наш класс выращивал в основном капусту, которая требовала большого ухода. Трудно было не только сажать её, потому что растения были очень маленькие, но и собирать руками гусениц и яички капустной мухи. Но когда к обеду давали капусту или кислую капусту, мы были счастливы. И капусты было всегда достаточно.
Другие классы в детдоме выращивали другие овощи. Так, например, класс, в который ходила моя сестра, выращивал морковь. С начала войны увеличили не только участки на территории детдома, но и создали новые вне детдома, на которых мы выращивали картошку и репу разных сортов. Чаще всего надо было бороться против сорняков, у которых были длинные корни и поэтому было трудно их вырывать. Во время сбора урожая мы жарили картошку на костре. Тогда получалась «картошка в мундире», коричневый мундир которых был очень вкусным. Во время урожая мы наедались картошкой.
Кроме продовольственных карточек, на которых основывалось снабжение, директор детдома различными путями, легальными или нелегальными, доставал продукты, так что основными продуктами мы были обеспечены. К завтраку мы получали кусок хлеба с маленьким куском масла. К обеду всегда давали три блюда: суп, второе и компот. Несмотря на это, мы не всегда могли наесться: суп был жидким, второе состояло из маленькой порции каши, а компот из размоченных сушенных фруктов.
Несколько детей заболело дистрофией. Я помню двух детей, которые умерли от этой болезни. Мы все были на их похоронах. Это были два китайца, на два или три года старше меня. Похороны этих молодых людей — одно из самых страшных моих воспоминаний о войне.
Летом 1944 года недостаток продовольственных товаров кончился. Украина была освобождена, и урожай был, очевидно, отличным. Мы стали получать хлеб, овощи и фрукты. Не забуду, как Свобода, болгарская воспитательница класса моей сестры, варила вкусные болгарские супы из различных овощей, из картошки и мяса, и как мы наедались. Я, как было видно, поправилась и сама чувствовала это. Урожаи 1945 и 1946 гг. были не такими богатыми, как урожай 1944 года.
Но голодать мне больше не приходилось (моей маленькой худенькой особе хватало той пищи, которую я получала), я не теряла в весе. Когда в декабре 1946 года я впервые была у моей бабушки в деревне Ункерода (недалеко от немецкого города Ейзенах) и взвесилась на её больших весах, я весила 99 фунтов, т.е. почти 50 килограммов. Для моего возраста (18 лет) и роста (152 сантиметре) это было достаточно.
Первый послевоенный год в Советском Союзе (1945-46гг.)
В конце мая, сразу после окончания войны, наша мама вернулась в Германию. Она была одной из первых немецких коммунистов, которые вернулись на свою родину, чтобы помогать строить новое общество, антифашистский демократический строй. Мы с сестрой остались в Советском Союзе, чтобы закончить ещё один учебный год. Особенно я хотела остаться, чтобы окончить десятый класс и получить аттестат зрелости.
После ужасной войны это было хорошее время. Я сдала все устные и письменные экзамены на пять, кроме орфографии, сдала их без особого напряжения и длительной подготовки. С радостью мы получили наши аттестаты зрелости. Нам устроили в детдоме прекрасный выпускной вечер, на который были приглашены и русские ученицы нашего класса. После вечера мы отвезли их на грузовике домой. На обратном пути грузовик опрокинулся на последнем повороте на территории детдома. За исключением меня и Ани Джуан детдомовцы из моего класса были тяжело ранены. Моя подруга Роза Пролетариева и другие были доставлены в больницу с переломами костей. В течение лета переломы вылечились. Все начали готовиться к вступительным экзаменам в выбранный ими вуз.
Только мы с Аней Джуан не готовились. У неё в аттестате были одни пятёрки, а я хотела вернутся в Германию, чтобы учиться там. Поэтому летом 1946 года мы с Аней могли участвовать в замечательном путешествии по Волге. Мы ехали пароходом-люкс, построенным в начале 20-ого века. В поездке участвовали детдомовцы старших классов, в том числе и моя сестра Аннели. Пароход был роскошным. Мы с Аней Джуан жили в самой красивой каюте первого класса на двоих. У других были хорошие каюты на троих и четверых. Ели мы в красивой столовой, кормили нас очень хорошо.
Но самой красивой была сама река Волга. Мы ехали от Кинешмы до Астрахани у Каспийского моря. Во всех городах мы причаливали и осматривали их. К сожалению, я уже не помню всех городов в отдельности, кроме Сталинграда, нынешнего Волгограда.
Не забуду своего впечатления: жилые дома были разрушены, улицы тоже. Столько больших разрушенных домов я до тех пор ещё не видела. Позже в Германии, в Берлине и Лейпциге я также видела разбитые дома. Это было ужасно, но в Сталинграде в 1946 году – три года после битвы под городом – меня это поразило в ещё большей степени. Такое никогда не должно повториться.
В Германию мы с сестрой могли поехать только в ноябре 1946 года. Поэтому моя сестра с сентября опять ходила в школу, а я со студентами, которых я знала по школе, слушала лекции по истории, которую я хотела изучать потом в университете в Германии. Я помню только молодых преподавателей, лекции которых были не очень интересными.
Насколько я помню, одна одношкольница из детского дома слушала лекции по политической экономии и была в восторге от «Капитала» Маркса. Она была того мнения, что там изложены очень интересные теории. Я думаю, что она побудила меня изучать потом в Лейпцигском университете экономику, а не историю, которая оказалась для меня скучной. Было слишком много фактов и слишком мало теории.
Год в городе Бауцен ( с 1946 до 1947 года)
Когда мы с сестрой в ноябре 1946 года вернулись в Германию, наша мать уже год была там. Она работала в Бауцене сначала городским советником по народному образованию и культуре, потом районным советником по народному образованию. Она сотрудничала с советской комендатурой. Знание русского языка помогало ей при этом. Я хорошо помню советских офицеров, которые поддерживали маму в её работе. Это были умные и приветливые люди.
Я не знала, что мне делать с ноября 1946 года до начала учёбы осенью 1947 года. Наша мама была того мнения, что мне надо познакомиться с рабочим классом. Поэтому лучше всего поработать на предприятии. Мне было 18 лет, и я могла работать учеником-волонтёром, которых обучали только несколько месяцев. Я поступила в АЕГ, одно из предприятий в Бауцене, которое после референдума стало народным предприятием. Работа ученицей на этом предприятии не оставила во мне добрую
память.
Во-первых, трудно было весной рано вставать. Насколько я помню, часы тогда ставились на два часа вперёд. Во-вторых, работа у фрезерного, сверлильного или токарного станка была однообразной. Весь день нужно было делать одно и то же. Точнее сказать, машина делала работу, а нам нужно было только правильно держать деталь. Во время коротких перемен я встречала молодых рабочих. Но я плохо говорила по-немецки и была вообще не очень общительным человеком.
Первый месяц был наихудшим. Потом я два месяца работала на монтаже, что было не так скучно. Через три месяца учёба окончилась.
После этого, весной 1947 года, я посещала партийную школу района Вейфа, что было для меня гораздо интереснее. Самыми лучшими были два месяца, когда я работала учительницей русского языка в гимназии города Бауцен. Моим ученикам было по 14 лет, а мне было 18. Ученики хорошо учились, потому что я отлично знала русский язык. У меня почти не было проблем с дисциплиной. Осенью 1947 года я начала учиться на экономическом факультете Лейпцигского университета.
Prof. Dr. Eva Müller
Hedwigstr. 12
04425 Taucha
Tel. 034298-68428

Добавить комментарий